В утешение

Неприметна. Молчалива. У таких аурой грусть.
Я в жизни прошёл с ними немало.
Был, не был мрачен мой путь —
не в чем мне их упрекнуть:
мог бы, всё б начал сначала.

Нелюбима. Одинока. Ей в удел писано «Жди!»
Ждать — в смысле суметь спрятать пороки.
Круто? — И, как ни крути,
время её впереди.
С ним и подводит итоги.

Мир корыстный. Мир жестокий. Движет им жажда утех.
Жизнь — выбор. Он твой. Лакомства рядом:
там, где зреть начал успех,
спелой, но скрытой от всех,
ждёт она меткого взгляда.

Выбор сделан. Долго ль скоро — потускнел мыслей рельеф.
Что ж, с ней грусть делить лучше в разлуке.
Но, присмотреться успев, —
трезвый? — её потерпев,
благодари за науку.

Ну, а если ночью думы голове жидким свинцом,
днём завтрашний мир тучей маячит,
вспомни: изгиб — не излом.
Так что, считай, повезло:
ты ж флиртовал с неудачей.

В точку

Мастерский свист. То учтивый, то грубый.
Мудрость молчания. Прыти напор.
С тысячелетним, видавшим жизнь, дубом
ветер ведёт разговор.
Пошлый рассказ. Но живым монологом
так увлечён окружающий лес:
общества нравы особенно строги
для здешних девственных мест.

А ветер всё свистит вовсю. — Артист.
Скуден умом. Но речист.
В чувственных красках чужому
боль выдувая свою,
он жизнь винит, он сетует на рок:
мол, нелюбим, одинок.
«С детства ни друга, ни дома.
Я уж молчу про семью.

Пленник страстей, я, по слухам, недаром
злым бессердечным гулякой слыву.
Сею любовь — пожинаю пожары.
Так бобылём и живу.
Горе, крушения… Слёзы и раны. —
Бедствий свалившихся список не мал.
Вьюгой слепой, грозовым ураганом…
много я дров наломал.»

Вот здесь и я свой пыл сдержать не смог:
«К бедам не страсти. — Порок!
Сам ты, стихии в угоду,
чувство на грех променял.»
Тут голосом в ворчливый перекат
слышу вопрос старика:
«Ветру ль пенять на погоду?» —
В точку попал! Про меня.

Целительный обман

На его лице для счастья места нет.
Было… Да стянуло кожу
ветрами, горькой солью бурь и бед.
И, всё же,
оно в морщинах памяти. Живым теплом.
Там лето, речка, сад зовут его назад
и манит светлой грустью дом.

Но в такую даль реальность не возмёшь:
в днях текущих правды мало.
Они изменчивы, цена им грош.
И знал он:
с таким балластом в этот край не долететь.
С ним миг не воссоздашь. Текущее — мираж.
Всё в прошлом. Всё, что только есть.

На худом лице улыбка ширит взгляд.
Глаже лоб. Глаза теплее.
Кривая улочка, домишко, сад… —
Похмелье
развеет все виденья, как ветра туман.
Но память мозг пленит: старик опять слетит
испить целительный обман.

Её глазами

А когда с приходом лета, наконец,
затянулась рана и рубец
его украсил тело, уже одна кора
в себе хранила боль от топора.

А её, живая, рана не видна:
глубоко запрятана она.
И боль снесут, не выдав, до дней последних вплоть
кора сухая, немощная плоть.

Мир, что внутренним зовётся, — скрытный мир.
Где найти к нему ориентир?
И как во внешнем блеске узреть, что дни на спад?
В лучах зари — восход или закат?

Скоротечным был живительный сезон.
Увяданья скрыть не в силах клён.
И лист багряный, скрасив коротких дней печаль,
спадает в тень былого силача.

Красоту и грусть притихшего листка
наблюдает старая ольха:
«Способна только осень явить суть бытия.»
Её глазами вижу мир и я.

В Лету

Стоит взгляд в прозрачность дали
погрузить — виденье тускло:
бездны лик сокрыт вуалью.
Нет, не зря петляет жизни русло.
Но к секрету дали путь иной —
по прямой.

Водопадом, по равнине… —
курс незыблем и поныне.
Помни, друг, и ты об этом:
жизни, все подряд, спадают в Лету.
Чтоб снесла их мёртвая вода
в никуда.

Там судьбу, как паутинку,
изорвав, утопит ветер.
Там дел суетных пылинки
илом немощно осядут в Лете.
И впитает тлен земных забот
мутность вод.

Но пока твою жизнь где-то
понесёт рекой подземной,
здесь, под солнцем ойкумены,
краски дня — в них вся палитра лета!
Неба вдоволь! Даже если ты
на мели. Дни на сходе? — Не ко мне, брат.
Дали мга? — К изьянам зренья.
Нет, не в поисках забвенья
тыщи лет сверлят глазами небо.

Пусто

Небо в чёрном. Холода.
В мозглой мгле столица стынет.
Тусклый мост. В свинцовом воздухе беда.
Отгоревшая звезда
над бездушною пустыней.

За оградой, в ста шагах,
тоже звёзды. Но пониже.
Свет их холоден: печаль, злорадство, страх? —
Освещенье тюрем, плах.
Жизнь и сон дворцов и хижин.

Тишь рассвета в упокой.
Ветра немощный молебен.
Пленник вечности. Забвения рекой
уносимый… Молодой!
Чист, лучист и благолепен!

Не услышан зов трубы.
Нем орган тысячеустый.
Жизни баловень, возлюбленный судьбы
предан. Брошен. И забыт.
Сыро. Пасмурно. И пусто.

Братья

На границе суши в тишине лимана
бриз прекраснодушный злому урагану
шепчет нежной рябью про природу чувств.
Как-будто зыбь с волной плечом к плечу.
А в безбрежных водах шторм рычит раскатом:
он страстей природу раскрывает матом!
Только этот довод, впрочем как и тот,
до адресата так и не дойдёт.

Мыслей, чувств порывы. Сон тысячелетий. —
Сколько слов, правдивых, брошено на ветер!
Отпрыски природы. Здесь их общий дом.
Покой и воля. Каждый о своем…

Сосуд

Памяти сосуд намагниченный —
бальзамом душе:
времени курс теперь к возврату.
В будущем мне тесно уже.
Желанья ограничены:
они в пределах завтра.

Старенький сосуд, полный прожитым —
хмельное вино.
Мой чудодейственный напиток!
Стоит глотнуть — то же кино,
где ароматом тот же дым,
где в сладость горечь быта.

Прошлого экран. Вечной ночи свет.
В сосуде вина
вдоволь. Тут нужен собутыльник.
Пить без него, даже до дна, —
смотреть фильм в одиночестве,
где зал — слепой пустыней.

И, всё же, в час, когда кадр зачаточный
являет сюжет —
летопись близких сердцу судеб,
стынущий, я снова согрет!
Согрет, пока достаточно
вина в моем сосуде.

Тщеславие

Я не вода, чтоб замерзать, когда вползает страх.
Не пиво, узником во тьме бутылки.
Я даже не подруга им и не сестра:
я всякой жидкости любовник пылкий.

Я молода! И я люблю, когда партнёр в соку.
Я — датчик страсти! Я — метаморфоза.
В экспрессии стихий всегда я наверху!
В телодвижениях любых и позах.

Меня по голосу узнать легко: я не как все.
Да, шепелявю. Но, зато, надменно.
Я в жизни на плаву. Плыву во всей красе…
Но не потоком, не волной. — Я пена!

В фокусе

В море глади догорает даль.
В искрящемся море горящий корабль,
пламя сбивая, тонет покинутым.
Гибнущий.
И всё ж, на фоне глади он —
жизни дрейфующим призраком. —
В пульс перспективы! Где гладь — лишь фон…