Степ

Чужой посмотрит, улыбнётся — “Странный…”: 
в дворике пустынном старик полупьяный,
немощен, слеп,
бацает степ.
Его движенья вычурны, но чётки —
исповедь танцора словами чечётки.
Жизнь без прикрас.
Танец-рассказ.

Во взгляде старика вулкан погасший.
Спят былые страсти, застыв во вчерашнем.
Мрачный портрет.
Времени след.
Ценитель воли в тесной оболочке. 
Жаждущий  общенья, он пьёт в одиночку.
Потчуя боль
влагой хмельной.

Греховный список чувственным стаккато
впитывает тут же премудрость заката:
глупость, расчёт —
искренность в счёт.
Признаний цокот, покаянье дробью
вынесет, и к сроку, на Свет ночь в утробе.
В дар, или в дань,
миру без тайн.

В едва заметный блик, сигналом свыше,
шлёт заря на Землю послание — “Слышен,
издалека,
степ старика…”

Лодочник

Не бурлит, не мечется — спит, устав, река.
Цепко держат вёсла руки старика:
он реке не верит.
Хоть и близок берег,
мир его далёк:
нет, не туда несёт слепой поток.

А когда-то в лужице зоркий мальчуган
видел бесконечный синий океан.
В нём летучий лайнер.
Путь прямой и дальний
в неге тёплых вод,
где капитан всё видит наперёд.

Мель, пучина… — козней реки не перечесть.
На клыках порогов лодка стала течь.
Там гребцу досталось…
Там пришла усталость
грузом вздудых вен.
Но там же злость вскипела ей взамен!

Чья возьмёт в итог схватки? Воля или страсть?
Будут долго вёсла рвать стихии пасть!
И река остынет…
И на вскорм гордыни
будет, в знак конца,
шипеть холодной пеной на гребца.

К ночи. Волны немощно бьют в дырявый борт.
Лопнули мозоли, но старик гребёт…
Взгляд по ходу курса.
И пока ресурсы
с волею в ладу,
сушить не время вёсла на ходу…

Ангел

Анжелине

Снова ночь усталой леди смотрит в окно.
Ветер водит осень в сонном танго.
И опять в окне идет немое кино:
из темноты слетает чёрный ангел.
Нелюдимый, он парит в потоках тоски,
поглощая звёздный свет крылами.
Он мои хмельные мысли давит в тиски,
высвобождая мысль одну — “Пора мне.”

Я, окно занавесив, допиваю вино:
исчезает ангел  в поднебесье,
а вслед за ним и чёрное кино…

Сон — не сон, но на экране прежний сюжет
ночь сменяет солнечной новеллой:
за окном в цветистом платье осень. И свет!
А во дворе резвится ангел белый.
Шаловливый, он вовсю дурачит печаль,
заряжая жизнью ткань пространства.
И горит костром любовь в посыл всех начал!
Ведь любовь и смерти неподвластна.

Не с моей головою ждать, пока примет даль.
Я влюблен! В созданье неземное!
Ангел мой, почаще прилетай!

В первый раз

Солнце жгло весь день. Но остыло к вечеру.
И закат горел. Да погас.
Счастье — всплеск, искра. Миг. Жизнь скоротечна и
неспроста не привлекает вечность нас.
Был горяч  и вот стынешь… Жизнь изменчива.
Всё когда-нибудь сойдёт. В последний раз.

Красота, талант — щедрость, прихоть Случая.
Скрыты ли, даны напоказ.
Всё обычное, редкое ли лучшее —
все уйдёт в небытие в урочный час.
Благодетелью иль натурой сучьею
всё когда-нибудь уйдёт. В последний раз.

Там, где жизнь давно ношей, полной горести,
где она пустой гнусный фарс, —
срок всему: любить, радоваться, боль нести.
И у времени на это зоркий глаз.
Обречён? Судьбой загнан к краю пропасти? —
Сгинет всё когда-нибудь. В последнй раз.

Небо мне опять шлёт сигналы вечности.
Сонм далёких искр. — Ночь сейчас.
И медузой грусть вновь стекает с Млечности.
И звучит знакомой фуги парафраз.
Но такой настрой, знаю, утром лечится.
Если утро то встречаешь в первый раз!

Аллилуйя!

Анжелине

Лета первый понедельник —
был тот день, как день.
Я дремал — я вечер караулил.
Ни прогнозов, ни идей…
Но закат твоё рожденье
озарило! Аллилуйя!

Нас любовь одной тропою
год назад свела:
во Вселенной мы не разминулись!
Снова в день тот зацвела,
улыбнулась жизнь тобою!
Ты — мой ангел! Аллилуйя1

Сладость редких сновидений?
Голубой мираж?
Иль судьбы последним поцелуем?
Ты — принцесса. Я — твой паж.
Мой восторг и вдохновенье!
Жизни чудо! Аллилуйя!

Теплым благостным прибоем
пусть шумит твой мир!
Пусть удача век тебя ревнует!
Свет тебе в ориентир!
Утро радостной трубою!
Happy Birthday! Hallelujah!

Дом

Дворик. Окно. Сон — занавеской.
Время стекает патокой детства
в треснувший старый сосуд.
Здесь, каждый раз рядом витая,
я неведимкой жизнь наблюдаю.
Греюсь над ней. На весу.

В этом окне комнатка с печью.
Здесь под метель пел хор в зимний вечер
песни о драме лесной.
Здесь круглый год, с мая до мая,
пил в одиночку, фронт вспоминая,
тихий сосед за стеной.

С комнатки той, три на три метра,
мысли взлетали с легкостью ветра:
не для таких потолок!
В комнатке той столько пространства
для авантюр, для дерзостных странствий!
Столько зовущих дорог!

Вот и малыш, думой кручёной
движимый тайно и увлеченно:
слово “нельзя” ум неймёт.
Манит его сад за заборoм.
Сделать спешит лазейку, но… скоро
мама домой позовёт.

Деликатес — хлеб чёрный с маслом
сделает мама: сын загулялся.
С маслом намного сытней.
В ней доброты — в обхват вселенной!
В доме повсюду мамины гены.
В общем, тепло сыну с ней.

Дворик. Окно. Сон — занавеской.
Время стекает патокой детства
в старый разбитый сосуд.
Здесь, каждый раз рядом витая,
я неведимкой жизнь наблюдаю.
Греюсь над ней. На весу…

Гадалка

Старая цыганка по руке гадает.
Год в год за судьбой идёт
по дороге дальней.
Вверх, вниз — взгляд гадалки быстр.
Откровенья, тайны…

Прошлое гадалка, в общем, разгадала.
Тот год был в пахучий мёд.
И любовь — не жалом!
Жизнь вслед — словно в летнем сне
быстро побежала.

“Что прошёл, я знаю. И не по ладони.
Мне бы наперёд судьбы
путь узнать сегодня.
Мне б срок:… — близок ли далёк?
А судьба? — Обгонит.”

Старая плутовка хитро щурит око:
“Срок? Путь долог ли? — Забудь!
Ты живи… до срока.“

Линия

За ту черту никто еще не хаживал.
Той невидимой дали
не зрели даже короли.
И самые отважные.
Всё ж, на коне ты или бит,
пусть не пешком, но предстоит
войти в страну ту каждому.

На стыке том реальность и видения.
Там нарядные мечты.
Там жизнь в обмотках суеты.
Там всё, чем в ней владели мы.
Там красота — шипами роз,
любовь с изменою. Взасос.
Там взлёт и там падение.

Вечерний горизонт — седой картиною:
сходит день в покой снегов,
надежды — дымкой облаков.
Всё в той дали единое.
Мы с ней сейчас наедине.
Она рисует что-то мне.
Смотрю, но вижу линию…

В той ночи

За основу взяты стихи Зельвина Горна

В той ночи голубой
в чистых отблесках света
мы гуляем с тобой
на окраине лета.

Мы идём не спеша,
крепко за руки взявшись.
Словно два малыша,
в ночь сбежавших от старших.

В поле зрения звёзд,
не сводящих с нас взгляда.
В тёплой ауре грёз
одинокого сада.

Вздохи сонной листвы.
Хмель травы придорожной.
Мы друг с другом на «вы».
Как такое возможно?!

Для разлук, для тревог
в той дали нету места.
Мне ещё ничего
о тебе не известно.

Только имя уже
нежно губы щекочет
и твой голос душе —
светлой музыкой ночи.

Где-то наши года
оборвутся, как струны.
Но с тобой навсегда
мы останемся юны.

В той дали голубой,
где вдвоём до рассвета,
мы гуляли с тобой
по окраине лета…

Стая

Снова годы мои длинной стаей
над равниной дня пролетают.
Стае я кричу: “Сбрось хоть пёрышко!
Неподьёмный, я взлечу!” —
Небо шёпотом: “Ты пойдёшь пешком.”

Время саван строчит. Дни, недели…
Стая птиц моих всё длиннее.
Стая держит курс: стая в даль летит.
На виду моей, больной прошлым, памяти!

Память разуму в сон. Память — болью.
Я иду пустым белым полем.
На оживший звук, голос юности.
Я нашёл! Я вас зову! —
Призрак лунности. Вьюги плач. Звук стих…

На окне снег крылами. Светает.
Лица, дом теплом — скрылась стая.
Где-то там отец. Может встречусь с ним.
Если стаю нагоню в бездне вечности…