«Кто написал четыре миллиона доносов?»
С. Довлатов

В склочных зарослях леса иволга пела.
Трелью согласия ей
вторил сам соловей.
Филин (хоть трусил сперва)
им подпевал.

То ль гипноз горьких истин, то ль сытость лета?
Хищники, робкая снедь:
волк, крот, змея, медведь,
заяц (прижавшись к лисе)… —
слушали все.

Пели вольные птицы. Листья шептались.
Кто-то испытывал шок:
песня была в ожог.
Правда — она горяча.
А дятел? — Стучал…

К бессчётным снам, почившим в бездне памяти,
ночь высветила мне (случайно ли?):
Бреду… Тупик стези.
Вблизи
упала тень
попутчицей печальною.

Ни фонаря. Ни звёзд. Ни лунной тусклости.
Но рядом жрица тьмы — та выведет…
Мне встреча в горький хмель.
А ей
искус нести,
пока судьбе я выгоден.

Вдруг, горизонт! “Всё”- думаю — “отмаялся.”
Но… брезжит даль во всей красе её!
Сбежала тень. Как зверь.
Трезвей
стал малость я.
А утро дурь рассеяло…

Ночь. Скелеты звезд. Скулы месяца.
Злит бессонница. Ветер бесится.
Ночь такая в упрёк не судьбе:
ночью каждый сам по себе.

Наугад во тьме память рыскает,
из далекого сделав близкое.
Строил замок годы… — груда камней.
Жизнь моя взывает ко мне:

“Настоящее — не судьба твоя.
Принимай его щедрой платою.
Память зряча? — Пусть заглянет в архив.
Справедливо? Ты ж справедлив!?

Будь разумнее. — Мало ль хочется!
Запах осени? Одиночество?
Как бы ни был урожай твой убог,
не судьба подводит итог!”

Я киваю ей. Мысли ввысь спешат.
Небо мне: “Дай срок — вволю выспишься.”
Ночь бледнеет: день встает на дыбы.
Жизнь: «И тебе вот так надо бы…»

Ажурный мазок и сплывёт луна
в пустынную глубь океана.
В страну отрешенья и сна.
Но свет из-под рамы уже поёт
холсту в пробужденье осанну:
искусный художник зажёг восход.

Всё ярче палитра, всё краше холст.
И рама любуется небом,
что светит уже в полный рост.
И колокол жизни вовсю звенит!
И день упоительной негой.
И блудное солнце вошло в зенит!

Пропеты мелодии дня. Остыв,
ложатся бесцветными краски.
И жизни карманы пусты…
И тут же под раму лучи скользят:
конец восхитительной сказки.
Художник талант исчерпал. Закат.