В зябкой тени букета обнял вино бокал.
Отблеск смурного света правдой кривых зеркал
ауру этой  пары к ночи в астрал сместил. —
Прочь от реальности!

Прошлое не лечит: память – на раны соль.
Будущее? В нём ты сам не свой.
Грёз бесплодных прелесть, снов сладких миражи… —
горшим вслед похмельем станет жизнь.

Смыло надежды лучик. Счастье сошло в надир.
Чуда не ждите: глючит эзотеричный мир: —
Ярок, речист и нежен, всё, что сумел хрусталь —
грустью сменить печаль.

Рабскую бациллу, как в себе ни дави,  
быть тебе и впредь в плену любви.
Как ни вяжут путы, к воле отыщешь курс,
только исчерпав любви ресурс.

Утром она прозрела: гость, оказалось, глуп.
Рдело вино… И грелось в ласках хозяйских губ…

Любовь и гнев… — страстей безумных мот,
я, графоман и рифмоплёт,
фонтаны их выплёскивал на взводе!
Но среди тех, прорвавшихся к свободе,
мне чувственная музыка сперва
являлася. Не мысли. Не слова.

И, слушая её то крик, то шёпот,
отзывчивый, я уходил в астрал:
по улицам неугомонным шлёпал
и суеты людской не замечал.

Чужая жизнь — иная ипостась:
любовь и гнев — то чувство или страсть?
У каждого из нас для них свой градус:
что счастье для одних, другим лишь радость.
По мере буйных лет и мой накал —
клеймо холерика заметно спал.   

Любовь и гнев? — Смирны. Но не иссякли:
как говорят, почти на рубеже.
А музыка? — То струйкой, то по капле
течёт… Внутри. Теплом душе.

Гость на юбилее, от тоски хмелея,
на банкет глазею краешками глаз.
Стол от яств двоится. Жизни шрамы в лицах:
старики, девицы… — возрастной контраст.
Юбиляр весьма преклонных лет:
молодых почти что нет.

Разговоры постны, проходные тосты:
тлеет жизни осень. – Невесёлый клип.
Наблюдать всё это… Жить без страсти – тщеты!
Тут, вдруг, чую чей-то взгляд на мне… Прилип!
Пожирает, облик мой сверля,
незнакомка. Старая.

Встретились глазами: пропасть между нами…
Но зрительная память в разлуке шанс даёт!
Я сижу, гадаю..: “Подойдёт, узнаю ль?” —
“Это я… Такая… Да, и ты не тот…”

Чадный день на сносях. Зной ему под стать.
Тихо: пара вёсел в такт истоме нежит моря гладь…
Свободы благодать!
Но на всяку добродетель жизнь хранит сюрприз:
вестник воли – ветер, угорело с гор скатившись вниз,
несёт прохладный бриз!

И тут же полусонный зной как паутинку сдуло.
И гладь морщинисто и зло взирает на гребца.
А глупый парус озорной лишь входит в раж разгула,
и шлюпка курс одним веслом держать пытается…

Отзвуки глухие, зыбь крутой волной
шлюпке нрав стихии донести спешат наперебой!
И вызов принят – Бой!

В искрящих дьявольских плевках свисает брюхо ночи.  
Шрапнелью дождь! Весло о борт свирепый шквал сломал!
Клыками ветра в два рывка растерзан парус! В клочья!
И перспективою – в упор беды девятый вал!

Шторм отступит, пятясь. Шлюпке курсом — дом.
Биться за себя – есть для судьбы вступить поводырём!
Не порознь. Вдвоём!

В огне
в дань войне
мир корючит. Вверх дном!
Злой век.
Человек —
душегуб! Гном.
Но в Б-жий дар планете
земное чудо — дети!
Они одни — бессмертия геном.

Год в год.
Будней гнёт.
В утешенье водка.
Меч. Клык.
Счастья блик.
Жизнь  — морока.
И, всё ж, в час бед иль бедствий
живому верным средством —
любовь! — Она же — жизни ДНК.

Мир сна.
Тишина.
Свет во мраке тает.
Паф-пиф!
Вспышка! Взрыв! —
Даль мерцает.
Видать, так во вселенной
дано всему, что тленно,
в ориентир недежде видеть свет.