Помню, будучи звездой (треугольной),
нас она звала в путь. Окольный.
Как будто ей с высот видней.
Она ж, в рассвет, с иерусалимской колокольни
сулила вечер до скончанья дней.

Злость незряча: доброта — зренье мудрых.
Прямиком пошёл я в то утро. —
Шарманщик барду не чета:
Лонгфелло в детстве — это вам не “Камасутра”!
Которую я тоже не читал.

Утро лебедем сошло на край света.
Тот же долгий день. То же лето.
Всё тот же путь и та же песнь.
И я как был, так есть. И песня не допета.
А звезды? — Меркнут: днём их сходит спесь.

Их пророчества слепы. Звуком — речи!
Им бы днём светить! — Видно, нечем.
Что ж, ночи — в гонор! Блеском твердь!
А мы? — Идём своим путём. — Ещё не вечер!
Пока желанья живы: жить и петь!

Жених и невеста.
Церковный обряд:
венцы, аромат лампад…
священник, родители, сват… —
Заветное место.
Жених и невеста…

Туманное утро.
Чужая кровать.
Желанье одно — бежать!
Но… поздно: шальная напасть
свернула жизнь круто.
Туманное утро…

Всему своё время.
На всё свой сезон.
Реальность — удел сторон.
Любовь? — Колокольный трезвон.
Брак — множество терний.
Всему своё время…

Премудрая осень,
её ли вина,
что слову была верна?
Что счастья не знала она?
А жизнь на износе.
Премудрая осень…

Здесь жизнь в репертуар. Признаньем — вечность.
Бутылка — вдохновеньем. Вместо муз.
На людном перекрестке каждый вечер
старик поёт один и тот же блюз.

Певец узлами дум повязан прочно:
тоскуешь о былом — считай, пленён.
И вместо мудрых слов в коротких строчках
звучит протяжный монотонный стон.

Сегодня чище звук. Старик в ударе —
то стонет, в связках стянутой, душа.
Но, как всегда, не густо в гонораре.
Прохожие под вечер жить спешат.

Умолк немой старик. Аккорд приглушен.
С ладонь монеток — дар за ремесло.
А песню так никто и не дослушал.
Чужая боль. К тому ж без громких слов.