Он ушёл, а я остался.
Мир? — Как был, так есть:
где-то сеют, кто-то просит хлеба.
Тот же ров и то же небо.
В общем — та же жизни смесь.
Он ушёл. А я остался здесь.
Он ушёл, а я остался.
Далью та беда.
Память жизнь рисует доброй сказкой.
Но сменило небо краски.
Дом другой. Страна не та.
И при этом «здесь» всё ближе к «там».
Не стесняйтесь смотреть мне в глаза,
говоря неприятные вещи:
я бы многое вам рассказал,
в чём никем никогда не замечен…
Я б такого добавил в портрет,
что вы мастерски так рисовали,
да боюсь, ваш искусный навет
затеряется серой деталью.
Я бы в несколько жирных мазков,
даже кистью, как вы, не владея,
из богатой палитры грехов
дописал бы прообраз злодея.
Но когда с болью наедине
вы останетесь, жизнь вспоминая,
в ярких красках безоблачных дней
вам явится картина иная.
Не смущайтесь при виде лица
(то не зеркала ракурс запретный):
взгляд ханжи, вора иль подлеца… —
реализм в жанре автопортрета.
Ночь — старой леди. Месяц — нищим.
Воздух — в запой!
Память вслепую счастье ищет.
Спорит с судьбой.
Страсти в затишье. Совести — бой!
“Нет, в злые годы был он с ней!
Свой для друзей.
Этим? — Да, лишний.”
Судьбы — не судьи: не подкупишь.
В жёсткий ответ:
“Ждёшь оправданья? — Вот те кукиш!
Правде в букет.
Тухлая тайна. Дохлый секрет.
Тщетно ты ищешь явь в былом:
счастье — фантом.
Близкий ли дальний.”
Ночь между делом небо красит:
свет молодит.
Совесть насела грузной массой.
Память молчит:
“Плут! А казался чувственно чист.”
Месяца взгляд совсем поник:
”Нищий старик…”
Да, надышался…
Боль — по глоточку. Горечь обиды — залпом.
Будущность — скрытой сапой.
Грусть — свечой душе. Пророчеством.
Тень одиночества.
Я бы давным давно улетел.
Но как? — Осаждён и заперт:
где-то в окне смотрит в прицел снайпер.
Бал. С лёгкостью вальса
юности время вот-вот откружит.
Жизнь у сплошной чёрно-красной
межи.
Спал близкий мне город.
Где-то уже просыпалась страна.
Взвыла волчицею, в голод,
война…
