Своим путём

Вещий знак на пяльцах жизни
рукодельницей-судьбой
вышит: смурый час всё ближе.
Что несёт он нам с тобой?
Подъём, равнина, склон там?
За этим горизонтом.

Так уж курс, любой, устроен:
по прямой, на поворот…
Было нас в дороге трое,
но один вот-вот свернёт.
Утри тревоги слёзы:
отныне сын твой взрослый.

Для кого-то расставанье —
«С глаз долой — из сердца вон».
Но там, где разлука ранит,
явно родственность сторон.
Чёрт, ангел акт вручил нам? —
«Ваш сын теперь мужчина.»

Дикий случай, неудача,
шаг ступил на скользкий лёд… —
он давно уже не мальчик:
в кровь споткнулся — заживёт.
Не на войну ж, не в пекло. —
Пусть в жизнь возьмёт разбег он.

Он не неженка, не хлюпик.
Только, раз уж позвала,
пусть судьба его полюбит
и убережёт от зла.
Ну, а беда ли непогода —
всегда здесь и его дом.

Вещий знак на пяльцах жизни
вышит гладью и крестом.
Присмотрись и подскажи мне,
где его тропа на нём.
А нашей след отыскан?
Ну, пусть не рядом… Но близко!

К природе добра и зла

Тускло-жёлтой рябью за ночь двор усыпав,
ветер задал тонус на печаль с утра.
Прямо перед домом две любящих липы
к полудню застыли в ступоре. — Жара.
В мареве эфир, взгляд в мутной дали:
им не осознать реальность дня.
Я им давний друг: они едва ли
зла ждут от меня.
Плавится асфальт. Трава поблекла.
Кроны лип пожухли. Воздух пьян.
На ветру парят салютом пеклу
россыпи семян…

Зной на сходе лета — спуртом к увяданью.
Спесь удушья сбила начисто гроза.
Так всему живому новое дыханье
ниспослали щедрым даром небеса.
Так вот, наконец, прозрели липы,
озирая двор. — Моя вина:
я перед грозой в бак, на погибель,
ссыпал семена!
Долго в атмосфере возрожденья 
капали слезинки… Мне в укор. —
Согрешил, осознанно, в тот день я,
подметая двор.

Караван

Ночь. Бессонница. Экран.
Усыпляющим гипнозом
крупным планом караван
наползает в фокус глаз:
семь верблюдов, в перегруз,
обессиленным обозом
волокут по миру грусть.
Хоть её в нём про запас.

Который раз виденьем ночи —
тоски навязчивый дурман!
Сна картина не нова:
тот же смурый караван.

Пленник дум, такой, как я,
каравану рынком сбыта.
Жизнь — пружина тонкая
нервом в чувственной среде.   
Грусть глотаю, не дыша. —
Пульс в висках! Грудь под копытом.
В клетке мечется душа… —
Рдело утро…  Сон слетел…

Под гипнозом

Ночь безмолвна и… шумна: двор в цикадном щёлканье.
Бледной выглядит луна. Хоть и круглощёкая.
Треск ли пенье — ночь без сна. Под гипнозом общества:
в ауре немого одиночества.

День и ночь меня преследует оно.
Чем ему я приглянулся, не пойму?
С ним мне в горечь и погода, и вино…  —
Прозябать с ним горше, ежель одному!

В ночь такую сон, не сон — думы прошлым связаны.
Иллюзорный горизонт не сведёт соблазнами.
Да и днём не до забав. Верх желаний — хочется
одного… — спровадить одиночество.

День и ночь меня преследует оно.
Чем ему я приглянулся, не пойму?
С ним мне в горечь и погода, и вино…  —
Прозябать с ним горше, ежель одному!

Небо — мрака бездна! Дном. — Звёзд едва на пригоршню.
Свет их, дальних, ярок но… тускло в мире нынешнем.
А мои те, близкие, догорели дочиста.
Сыплет небо пеплом одиночества.

День и ночь меня преследует оно.
Чем ему я приглянулся, не пойму?
С ним мне в горечь и погода, и вино…  —
Прозябать с ним горше, ежель одному!

Где-то

Слепит и хлещет косой огромной —
кружит у дома белый бес.
Под дверью ветер скулит бездомный.
Лавиной сходит мгла с небес.
A в это время где-то на земле
где на руках у мамы, где в кроватке
спит маме в сладость чудо-амулет.
И видит сон сладкий.

Но жизнь не мама и где-то странник
в дороге выбился из сил.
А где-то мальчик-солдат был ранен
и маму звал, и пить просил.
A в то же время где-то на земле
где на руках у мамы, где в кроватке
спит маме в сладость чудо-амулет.
И видит сон сладкий.

Врасплох, бедою ураганной
век новый в чью-то жизнь пришёл.
Трясутся пальцы наркомана,
последний делая укол.
А в то же время где-то на земле
где на руках у мамы, где в кроватке
спит маме в сладость чудо-амулет.
И видит сон сладкий.

Любовь угасла. Звезда сорвалась.
Удача мимо пронеслась.
Но пусть немного, хотя бы малость,
добра прибавится! Не зла!
Пусть на земле и в чёртову метель
спится малышке сладко в колыбели.
Пусть повернётся к свету, не к беде,
жизнь вьюгой белой …