Кораблик

Данику, с надеждой

Сны, как листья в осень, кружат роем.
Видит кто-то в них себя героем:
во главе, во славе, в блеске сабель…
А ко мне, с весной, мой дом явился:
вырываю из тетради листик —
где весна, там должен плыть кораблик!
И вот уж бережно, как слабого птенца,
несу во двор к ручью свою усладу детства.
А миг спустя мы, два беспечных беглеца,
уже в манящую уходим неизвестность.
Недолго плаванье то длилось и кураж,
Едва промокнув, жалко сгорбилась бумага.
Кораблик смяк и без борьбы ушёл “в тираж”.
Пошли на дно мечты мои и он, бедняга.

Не успел размыться сон бедовый,
начал делать я кораблик новый.
На сей раз бумага — то, что надо!
Но, увы, не та уж гибкость в кисти
да забыл, как складывают листик.
И мечты давно в тон листопада.
Но всё равно, когда хмельным весенним днём,
ручьи шальные позовут в страну соблазнов,
малыш какой-то за бумажным кораблём
сбежит в пылу наивных грёз туда, где праздник.
И пусть удача, точно мамина любовь,
их бережёт в пути, что виделся мне вечным.
Пусть будет в радость ручейку рельеф любой.
А мальчик счастлив будет пусть! По-человечьи.

На войне, как на войне

Незахороненному солдату

На войне, как на войне.
Время мрачных перемен.
Будни — музыкой сирен.
Глас вождя — в наказ стране.

На войне, как на войне.
Месяц, год… — нам всё трудней:
враг совсем осатанел.
Он силён. Но мы — вдвойне!

А совсем недавно, по заре,
петухи кричали во дворе.
Грезил май. Цвела сирень.
На войне, как на войне.

На войне, как на войне.
Бойней бой. Металл в огне.
Пал один — есть пять взамен.
Жизнь и смерть равны в цене.

На войне, как на войне.
Сын, жена… в последнем сне.
Он с судьбой наедине.
Утро. Поле. Красный снег.

Почтальон в её окне.
“Что с ним? Ранен? Болен? Плен? —
Лишь бы жив!” Им хватит дней.
На войне, как на войне.

Обещал солдат в письме
быть с победою к весне.
Годы — скоростью комет.
А солдата нет и нет…

Сошла любовь

Вздох. Сухой поцелуй… И пустые глаза
смотрят так на меня равнодушно.
Для сошедшей любви нет дороги назад:
притворяться нам больше не нужно.

Не горит наш костёр — отсырели дрова:
мы друг друга согреть не сумели.
Нам бы в ссоре расстаться — забыты слова.
Мы чужие теперь и в постели.

Схоронился в ночи расставанья закат.
Тихий вечер прохладой пропитан.
В ночь и нам уходить.
За судьбой.
Наугад.
Быль прочитана.
Книга закрыта.

Юбилейная

  Моим друзьям

Судьбы волной нас смыло за кордон.
И дом родной уже давно снесён.
Но часто видится мне с тех времён
один и тот же дивный сон.
Мне снятся в белом пухе тополя
и с несравненным запахом земля.
Восторг от вроде бы обычных дней.
И тёплый пар от лошадей.

Там от любви сгорая, для зимы снимает
осень несравненный свой наряд.
И падают одежды наземь без надежды.
Об ушедшем листья шелестят.
Вот и нам под 60!

Не выглядят мои друзья точь-в-точь.
Нет с нами тех, кого забрала ночь.
Не оттого ль, когда совсем невмочь,
мы прогоняем мысли прочь?
И облегчает нашу скорбь рукав,
и к телефону тянется рука.
Костёр воспоминаний разожгут
всего лишь несколько минут.

От них далёким веет и душе теплее.
Может встречу нам они сулят.
И шустрый сводник-ветер соберёт нас вместе.
Дней страницы веером летят,
когда вам под 60!

А были шуточки, смех до ушей,
когда искали сзади нас «мышей».
И в бане мыло в заднице своей
терпел один большой еврей.
Нужду справляли на «очке» в метель,
где дверь срывало со своих петель.
Коньки с верёвкой. Братова шинель.
Всегда пустых карманов мель.

Там и любви познанье, аромат свиданий.
Там девчонки вновь той вижу взгляд.
День вечер растревожит, с ночью спать уложит.
А мои глаза уж не блестят,
Шутка ли! Под 60!

Мы водки влить стакан вовнутрь могли,
в грязи картошку в холод рыли мы.
Ходили к Яме, где земля в крови.
Там наше, что ни говори!
Уже мелеет страсти водоём,
но жизни жажду утоляем в нём.
К нам годы липнут снегом в грузный ком.
И, всё ж, легки мы на подьём.

И пусть, в любви сгорая, для зимы снимает
осень несравненный свой наряд.
Я в этот грустный вечер пью за нашу встречу!Улыбайтесь, как врачи велят.
Нам ведь только 60!

Запоздалая песня

Память, словно луч в тумане,
отыскав душе приют,
вводит в дом оживший. К маме!
В  юность сладкую мою.
Кут родной. Здесь всё, как прежде:
пол-ворчун, кровать дугой;
чайник чашке шлёт надежду,
в печке молится огонь.

Но в этот дом не столько пламя
тепло несёт: в любой сезон
мама — градус жизни! К маме
я вернулся. На поклон.

Вечер. Месяц в дымке тонет.
Чья-то падает звезда.
Тень слетела. Пусто в доме. —
Вновь я к маме опоздал.

И снова ночи придыханье
стечёт, мой разум замутив:
“Поздно вспомнил ты о маме!
Но, хотя бы, чист мотив.“
Не приносил я ей подарков
и нежных слов не говорил.
Боль — судья: молитвой — чарку
матери. Когда б ни пил.