Безотносительно времени есть в жизни что-то
самое близкое в хаосе духов и тел.
Но и оно, всё ж, зависит от точки отсчёта:
меришь всегда от себя. Как бы ты не хотел.

В гуще пустот бесконечности скрытый комочек,
неуловимые запахи, цвет или звук —
вдруг, ясным днём или светлой прозрачною ночью
именно близость такая рождает слезу.

Даже в гармонии общей земного пространства,
в странном согласии чуждых друг другу людей
правит закон: неизменно лишь непостоянство.
Фокус в границах тире: благодетель — злодей.

В холоде мрака, где звёзд лучезарных до чёрта,
в чувственном мире, попав под гипноз красоты,
значимость — зыбкая функция точки отсчёта.
Но в центре вселенной бесспорно находишься ты!

Густым перламутром затянут был утренний свод.
И мысли в то зимнее утро не рвались в полёт:
им, тяжеловесным, и ясная высь — сторона.
И, всё ж, в искушенье, взлетела одна.

Изломаны крылья. Былая скукожена стать.
Но небо для сильных! Для тех, кто рождён, чтоб летать!
И грудью срезая вслепую бельмо облаков,
она поднялась над землёй высоко.

И вновь бесконечность дурманит! — Знакомый синдром.
Свобода с беспечностью — сладким, но крепким вином.
Всё той же прозрачной лазурью пропитан простор.
Но… мёртвой пустыней застыл кругозор.

Петля одиночества — крыльям в тугой перехват.
Ресурс её кончился. Вектор склонило на спад.
И вот уже даль в горизонт и полёт в перекос.
И горечь познанья: “Свобода — гипноз!”

Погода — холерик: стал к полудню чист небосвод.
И синь атмосферы — в магнит. Искушеньем в полёт!
И каждое новое небо — соблазном. — Весна!
Но больше с тех пор не летала она.

В который раз я слышу этот зов.
Он, чувственный, слетает в дом ночами.
Опять не сплю. Я весь во власти слов,
в чьих звуках скрыто женское начало.

То сладостью, то горечью — «любовь».
То «родина» — теплом. То дивный самый,
особый звук, — моя тоска и боль.
Раскаяньем, молитвой  слово — «мама»!

Ночь благозвучий. Женственности слов.
Но женский род горазд рожать и скрежет:
«измена», «подлость», «ложь»… — Добро и зло!
Увы, слова ласкают слух всё реже.

Сродни всем мерзким звукам и словам
«война» звучит совсем уж не по-женски.
И снова плачет ночь по мертвецам.
И поделиться сокровенным не с кем.

Опять, едва знакомый зов утих,
душа томится тишиной: устала.
Я так берег её от глаз чужих!
Но как укроешь женское начало?

Гнетущий голос мёртвой тишины
уже который раз и мне в удушье.
И давит ночь всей тяжестью вины.
И я костлявой в мрак бросаю: «Слушай,

ты ж слеповата! Значит, не суди.
Но ежель приглянусь, входи. Без стука.
Подруги, жены? — Я давно один.
А жизнь? — Она любовница. Хотя, и сука.»

В тот благостный день в утробе лета,
в истоме такой, что лень хотеть,
по струнам блаженства, вдруг, ударил слух —
“В городе месть!”

И вот уже страх — беды примета
в сознанье проник сквозь щели дрём.
И каждый из тех, кто впал, хоть раз, во грех,
вспомнил о Нём.

И, хоть каждый знал: сокрыт надёжно
от чьих-либо глаз грехов тайник,
в трусливую дрожь людей втащило “Всё ж,
много улик!”

При панике слух — что тесту дрожжи.
Куда делись ум, бравада, мощь?
Ни дел, ни идей. Застыл в удушьи день.
Вечностью ночь.

— — — — —

А утром народ, как ни в чём не бывало,
в тёплых лучах нежил душу и кожу.
И негой, и сладостью жизнь — всё сначала.
… Слух оказался ложным…