Лабиринтом страстей

На личике застенчивом разбуженная страсть.
Распластанные плечики вминаются в кровать.
Девятый вал дыхания. Стон наслажденья… Страх!
И чистое раскаянье в слезах.

Кокетливость привычная на чувственном лице.
Самцы с природой бычьею берутся под прицел.
Во вкус разнообразие. Крутые виражи.
И бесконечным праздником вся жизнь.

Лицо давно оплывшее. Но тот же хищный взгляд.
Поклонники все бывшие ей больше не звонят.
И хоть пока нет повода к отчаянью, уже
не спится в ночь и холодно душе.

Зигзаги жизни прожитой в кривой канве морщин.
Иссохшаяся кожица. Клок считанных седин.
Покойны дни последние. Всё ниже чёрный свод.
А в ком-то пробуждения страсть ждёт…

Угольки

Уголёчки-угольки,
светлячки полуживые!
Вы ж ни в чём не согрешили!
Не больны, не старики.
Были вы ещё вчера
молодою сочной елью.
Но метели не сумели
уберечь от топора.

Ей б с невестами стоять
в белом свадебном наряде:
в самый раз гулять на свадьбе
в середине января!
Но судьба под Новый год
путь другой ей навязала:
вместо белых танцев бала
в ночь! Сквозь чёрный дымоход.

Стынет вечер. Угасают угольки.
Так и наша жизнь. — Бликом.
Рок, судьба ли — всех загонят за флажки.
В мир забвенья. Наш дом.

Уголёчки-угольки,
скоротечные созданья,
стали вы дешёвой данью
за гнетущий мой уют.
Думы мрачны и горьки:
грешный, где-то там, за гранью,
встречу ль тех, кто согревали
жизнь никчемную мою?

Стынет вечер. Угасают угольки.
Что нас ждёт? Покой ночи?
Иль объятья вечной давящей тоски? —
Пуст бокал. Эфир чист…

Неразделённое

     Галине Брусницыной

Разделяю Вашу радость
в сладкой неге пробужденья.
Нежность утра. Вожделенье
в красках ветреного дня.
Находиться с Вами рядом —
и восторг, и наслажденье!
Неземное угощенье!
Хмель, дурманящий меня!

В светлых снах, мечтой в полёте,
в песни этой каждой ноте… —
днём и ночью Вы везде со мной!
Но в запой, в горячку плоти
для меня Вы остаётесь
недоступной! Значит, внеземной.

Разделяю гнёт печали.
Грусти топкую трясину.
Стресс тревоги беспричинной
на внезапном вираже.
И тоскую, и скучаю
ненавязчивой лучиной:
разделяю как мужчина
всё, что бременем душе.

В светлых снах, мечтой в полёте,
в песни этой каждой ноте… —
днём и ночью Вы везде со мной!
Но в запой, в горячку плоти
для меня Вы остаётесь
недоступной! Значит, внеземной.

Разделить готов, поверьте,
с Вами всё! Без колебаний.
Шутки, колкости на грани… —
делом правятся слова.
Но! Ни строчки в интернете… —
Не разделишь расстоянье!
И делить мне суть молчанья… —
я, такой, не пара Вам.

Камни

Мир, придавленный веками,
как и был, так есть. —
Давно известный факт:
жизнь пуста и только камни
в ней имеют вес. –
Беда, корысть и фарс.
Пики гор, костяк дороги.
Тренажёр для мышц.
Преграда и соблазн.
Жар парной, реки пороги,
попрыгун-голыш.
И талисман. И сглаз.

Слабому — твердыня, вечности — супруг.
Бытию — истина и венец.
“Спешка в паутине. Жизнь — порочный круг.” —
Смысл несёт камень — немой мудрец.

Камень – тайна дня и ночи.
Летопись времён.
Орудие и груз.
Где за пазухой, где в почках… —
каждому своё.
Отчаянье и грусть.
Слепят камни-бриллианты,
ледяной их блеск
жжёт страстью роковой.
Но в конце и лоск, и франты —
весь земной замес
придавится плитой.

Слабому — твердыня, вечности — супруг.
Бытию — истина и венец.
“Спешка в паутине. Жизнь — порочный круг.” —
Смысл постиг камень — немой мудрец.

Сестричка

                 Моему отцу
      Самсону Бейгину —
      солдату и санитару

В поле белом
ищет лежбища метель.
В поле белом
рыщет чья-то тень.
В белом поле
ветер в страхе бьёт в набат.
В белом поле
раненый солдат.

Вьюга злится.
Степь — огонь и жар.
Пехотинца
тащит санитар.
Шейка — спичка.
Ростом не Б-г весть.
«Брось, сестричка.
Дай уснуть мне здесь.”

В белом поле
смерть по красной полосе.
В поле двое
выдохлись совсем.
В белом поле
топью снег. — Сапог увяз:
для юдоли место в самый раз.

В белом поле
дым клубится в гриб.
Ветер воет,
но уже охрип.
У сестрички
стынет струйка с губ.
Две косички
в девственном снегу.

В поле белом
месяц сгорбился дугой.
В поле белом
ночь. Сон. И покой …