Кузнечик

Галинe Брусницыной, с благодарностью

Во дворе с утра голоса звоночком:
стайкой детвора в классики прыгает.
Среди них одна, ниже всех росточком,
но зато она самая прыткая.

Не беда, что худа, — в срок своё наберёт.
Бледновата с лица? — Станет красавицей!

И в игре она впереди подружек,
будто ей дана лишняя пара ног.
И прицел хорош, и бросок не хуже.
Но нелёгок, всё ж, каждый её прыжок.

Спать малышке пора. Хоть и в радость игра.
Вновь кузнечик лихой скачет домой.
Мать ей снимет протез и наложит компресс.
В стороне постоят два детских костыля…

Сосулька

Яркая фитюлька тает за окном:
кап-кап, кап-кап…
Девица-сосулька плачет о былом.
Кап-кап, кап-кап…
До чего же сладко целовал мороз!
Но… сбежал украдкой! И мечту унёс.
Счастье — искры-блики в мимолётном сне.
Капают слезинки, обжигая снег.

И ничто не лечит девичью печаль:
кап-кап, кап-кап… —
Сухо слёзы вечер вытрет: «Не скучай.»
Кап-кап, кап-кап…
А жених порочный воротится. Плут!
Проведёт с ней ночку и сбежит к утру.
Соизволит — вскоре вновь объявится:
незавидна доля у красавицы.

Ах, как быстротечен, всё ж, девичий век!
Кап-кап, кап-кап.
И помочь тут нечем: льются слёзы в снег:
кап-кап, кап-кап…
Решено! — Я вышел на притихший двор.
Снял сосульку с крыши. Слёзы ей утёр.
И в согласьи кротком лучезарным днём
юную красотку обручил с ручьём.

Врозь

Шалый ветер тягостную фугу
затянул от свиста до басов.
Вязкий swing на хлёсткий shuffle… — вьюга
слепо крутит снежное лассо.
Рыщет по округе взглядом нервным:
ей бы неустроенность свою
хоть с кем-то разделить. — Попал я первым
под её минорную петлю!

Туго вьюгова петля
обвилась вокруг меня:
жалит, жжёт… — втирает в грудь
бесприютной вьюги грусть.
А меня так хрен возьмёшь:
я и сам пропитан сплошь
полновластной, но худой
хандрой.

День сгущает краски к горизонту.
Ветра тембр — явственный бронхит.
Непогоды тает серый контур:
сумрак, пришлой, ей покой сулит…

Удавка чёртого узла
обессиленно сползла.
Был недолог, но чреват
стылых двух печалей акт.
Грудью чую, до весны
с вьюгой мы обречены.
Лишь грусть носить нам довелось
врозь.

Год, уходя…

Что, буран, так мечешься?
Мне успеешь ты
до свиданья с вечностью
саван расстелить.
Подожди, покудова
встречу, а потом
пусть метель укутает
этим полотном.

Лихо кони белые
в ледяных санях
точно в полночь, первого,
понесут меня
в край, где нет ни бремени,
ни рабов, ни каст.
Где приют безвременный
щедро ночь мне даст.

Но, едва управятся
кони-лихачи,
сразу землю здравицы
оглушат в ночи:
расшумится праздником
человечий род,
своего избранника
славя наперёд.

А когда рассеется
в утренней заре
лёгкий шлейф метелицы,
кто-то обо мне
в грусти фиолетовой
без ненужных слов
вспомнит и посетует.
И забудет вновь.

Память – штука хрупкая.
И, само собой,
в саван лишь укутают
год очередной,
гордо примет почести
новый фаворит.
А, чуть срок закончится,
будет позабыт.

Под зонтиком

Ане и Саше

Очередью дьявольской
поливает, жжёт свинцом —
хлещет дождь декабрьский
в лицо.
Тут же ливня щупальцы
плоть сковали холодом.
Рвёт клыками улицу
вода.
В час, когда попал в беду, а злом
непогоды бес — дождь ледяной,
хорошо иметь укрытьем дом.
Иль, хотя бы, зонт над головой.

Детство — под прикрытием.
Юность — под опекою.
Зонтиком — родители! —
Уют.                  
Лето в осень росами.
Виноград к тоске вином.
Дети стали взрослыми
давно.
В испытаньи, посланном с небес,
под шальным огнём в час грозовой
лучше дом, а нет — любой навес
хорошо б иметь над головой.

Декабря экзотика
рваной дробью! Зуб о зуб. —
Ни шатра, ни зонтика.
В грозу!
Резал слух стихии бред.
Битый, я сквозь дрожь вникал:
«Как понять Художника
сюжет?»
То ль наукой верившим в прогноз,
то ль намёком грешнику на Суд?
День трясло… Грозу сменил мороз. —
Гололёд. Лик ночи на носу…