По тропинке

Растоптав самомненье на маршах подошвой сапог,
попинавши сполна ложь и чванство носками ботинок,
не терплю показную открытость широких дорог.
По душе мне интим и стеснительность узких тропинок.

Как бы ни были молодо гладки асфальт и бетон,
сколь бы сладкой и быстрой в машине езда не казалась,
там спешат, там в мирской суете норовят на обгон.
А для счастья-то страннику нужно по сути так мало.

Указатели к призрачным целям, зрачки фонарей.
Направленье развилки на выбор судьбе предлагают.
Стиль дорог — он криклив и навязчив. Тропинки добрей.
Только их доброта поскромней и совсем не такая.

Там укроют от ветров шальных. Краше там и теплей.
Тишиной там и музыкой лечат. В жару ждёт прохлада.
Там уставшему путнику — пень, для упавших — постель,
где периною листья да мох. Только лучше не падать.

Вот и мне спотыкаться в потёмках вечерних нельзя:
Агасфера понять может тот, кто один на маршруте.
Плачет осень дождём золотым. И всё уже стезя.
Я изгоем бесцельно бреду. Ни столбов… Ни распутий…

Изгой

Его каждый шаг беззвучен и опаслив.
Но он не вор. И не трус.
Он недруг беде, он первый враг несчастью.
Хоть и не знал счастья вкус.
Вдоль кромки добра,
в потёмках душ,
в холодных снах
бродит страх.

Ему не дано согреться от улыбки.
Дрожь да озноб. Даже днём.
Безлик. Слеповат. Фантазий в нём в избытке:
призрак любой видит злом.
Но верен в одном:
там, у межи,
кусачим псом
рыщет зло.

Случайно иль нет, нарвавшись на скитальца,
не торопись обойти.
Сперва осмотрись, чем попусту метаться:
здоровый, страх обратим.
Безмолвный глашатай,
набат взрывной…
Но не герой…
Он изгой.

Йом Кипур

Осень — сезон бесплодных и слепых дождей:
осень в природе — пора очищенья.
Время остывших надежд. Судный день —
итогом осенним.
Этот процесс закрытый жду и я: всегда ж
грешнику есть с чем к Судье обращаться.
Список грехов не сожжёшь, не продашь.
Что полный, что вкратце.

Целого дня не хватит вспоминать долги:
столько к Субботе суббот накопилось!
Осени эхо доносит:“Не лги! —
Я знаю, как было.”
И потому всё чаще смотрит ночь в укор:
“Поздно у матери клянчишь прощенья”.
Ночи отвечу молитвой “Изкор”.
Душе в облегченье.

Ждать приговор не стоит: здесь Судья молчит.
Он на этапе его зачитает.
Знаю одно: перед Ним я не чист.
Но я честно каюсь!
И потому особо в этот день звучит
колокол боли в груди иудея.
Скорбный огонь поминальной свечи.
И памятью тени…

Суббота суббот — так называют евреи Йом Кипур
“Изкор” — поминальная молитва по усопшим

Осенняя гроза

Роем ос жжёт осенью гроза,
жала в плоть втыкая.
Горечь дней с меня стекает
под густой раскат.
Злости всплеск сливают небеса.
Гнев их эликсиром:
в слабом пробуждает силы,
что при нём. Но спят.

Дождь строчит, бессилие круша.
Злоба рвёт и колет!
Залп! И вот очнулась воля —
первый враг беды.
Треск! При мне сознанье! А душа? —
Столько лет на взводе:
нервы вздёрнув как поводья,
встала на дыбы!

Слабый, злость впитавший до костей —
он уже не слабый!
Тот, в ком злость клокочет лавой, —
он ответит злу!
Не друзья, не водка, не постель
(здесь не к месту жалость) —
снять смогла с души усталость
осень лишь. В грозу.

Шёлковая скатерть

Что здесь правда, а что не совсем — не в этом суть.
Как-то случайный гость к какой-то дате
в дом притащил подарок, да не что-нибудь —
хоть и ненужную, но дорогую скатерть.

Тут же, сам предложил расстелить чудную ткань:
разом украсить стол да обмыть обновку.
Знать бы тогда, мой вечный удел — носить ей дань.
Так попадают на … шёлковые уловки.

Целый вечер наш лучший сервиз давал балет.
Ох и досталось красавице в ту гулянку:
вина, закуски — весь показной ассортимент
стали добычею скатерти-самобранки.

Красота её — блеском! Грехи? — Сплошным пятном!
Вот вам и тонкость и шёлковый характер!
Сколько разбитых судеб повидал мой дом!
Сколько ещё? — Не пора ли сказать ей “Хватит!”

Я за тем же столом. Только гость другой — тоска.
Вот и хрустальный бокал лежит в осколках.
Жизнь — вечный выбор. В жизни верней простой стакан.
Как парусина надежней любого шёлкa.