Ревёт ураган. Беснуется! Кровь кипит!
Злобный дождь. Гневной фурией высь.
Стонут, качаются клёны-дистрофики,
к небу взывая: “Уймись!”

И только слепой и старый, но мудрый пень
крепко спит при стихии такой:
скоро всё кончится… Тихое утро ль день
клёнам навяжут покой…

Анжелине Марии

Снова ночь усталой леди смотрит в окно.
Ветер водит осень в сонном танго.
И опять в окне идёт немое кино:
из темноты слетает чёрный ангел.
Нелюдимый, он парит в потоках тоски,
поглощая звёздный свет крылами.
Он мои хмельные мысли давит в тиски,
высвобождая мысль одну — “Пора мне.”

Я, окно занавесив, допиваю вино:
исчезает ангел  в поднебесье,
а вслед за ним и чёрное кино…

Сон — не сон, но на экране прежний сюжет
ночь сменяет солнечной новеллой:
за окном в цветистом платье осень. И свет!
А во дворе резвится ангел белый.
Шаловливый, он вовсю дурачит печаль,
заряжая жизнью ткань пространства.
И горит костром любовь в посыл всех начал!
Ведь любовь и смерти неподвластна.

Не с моей головою ждать, пока примет даль.
Я влюблён! В созданье неземное!
Ангел мой, почаще прилетай!

Заметает октябрь тропинки к лету.
Грусть в анфас,
сонный вальс —
осени примета.
Увядания пора. Но где-то ж есть
нот иная круговерть —
юность планеты!
Там весна свой правит бал. А осень здесь.

Там влюбленность. Там жизнь играет гаммы.
Двор в цвету.
На меду
тэйглах — блюдо мамы.
Так живу я, с той весною по пятам.
На два дома. Пополам. —
Память упряма.
Здесь душа в плену у дум. А думы? — Там.

Потому и ночами сладко снится,
манит даль.
Но туда
не переселиться:
я у вечности давно уж на виду.
То летаю, то бреду —
странник в двух лицах:
там гоняю голубей, а здесь беду…