Стихи Анны Лысюк
Не оставляй меня одну,
не забывай меня в разлуке,
мои рассветы близоруки
у одиночества в плену…
На поводке у тишины,
у циферблата на приколе
мои рассветы в непокое,
как — огненные табуны…
Пока надежда тянет срок,
пока мечты еще бывают,
как путь домой не забывают,
не забывай… ко мне дорог…
У одиночества в плену
свеча вовеки не затихнет…
и если смерть тебя настигнет
не оставляй меня одну.
Снова годы мои длинной стаей
над равниной дня пролетают.
Стае я кричу: “Сбрось хоть пёрышко!
Неподъёмный, я взлечу!” —
Небо шёпотом: “Ты пойдёшь пешком.”
Время саван строчит. Дни, недели…
Стая птиц моих всё длиннее.
Стая держит курс: стая в даль летит.
На виду моей, больной прошлым, памяти!
Память разуму в сон. Память — болью.
Я иду пустым белым полем.
На оживший звук, голос юности.
Я нашёл! Я вас зову! —
Призрак лунности. Вьюги плач. Звук стих…
На окне снег крылами. Светает.
Лица, дом теплом — скрылась стая.
Где-то там отец. Может встречусь с ним.
Если стаю нагоню в бездне вечности…
“Чистота — залог здоровья!” — Лживый штамп. Не верьте.
Есть один у жизни щит — иммунитет.
Грязью лечат! Это знают даже черти.
И до смерти им, чумазым, дела нет.
И чаще тот, кто жить в грязи привык,
здоров, как бык.
Чистота — иллюзий глянец. Камуфляж пороков.
Тщетно люди грязь пытаются прикрыть.
И не нужно вовсе в жизни быть пророком,
чтобы знать: не грязь погубит нас — корысть.
А пока живым всем правит, в основном,
не грязь — геном.
Чистота — очки морали. Понт. Ворью перчатки.
И она ж — защитный панцырь для души.
Посторонний грязь не видит? — Всё в порядке.
Ради этого все средства хороши.
При этом мы и с совестью вась-вась.
Забыв про грязь.
Фетишизм. Канон религий. Чисто — значит ладно.
Как надежда в этом, может, что-то есть.
Но когда живёшь в грязи иль с грязью рядом,
понимаешь: человека чистит смерть.
А там и для души, слыхал, есть щель —
Чистилище.
Детство. Комнатка три на три. Мама у корытца.
Простынь чистая на чистое дитя… —
Мамы нет давно. Теперь мне не отмыться:
грех — не грязь. Тут что корыто, что бадья…
Один сквозь джунгли жизненной стези
бреду в грязи…
To Angelina Maria
Случайно ли, но с этой крошкой мир
вернул меня в то лучшее,
чем жил когда-то. Но шалит,
резва не в меру внучечка:
то грудь пинает ножками,
то барабанит ручками.
Не щёчки — сдобой булочки.
Вертлявый носик-плут.
Глазёнки-незабудочки
уже вовсю цветут.
В них девичьи смешиночки
зажгли костры в зрачках.
А я тебя, пушиночку,
качаю на руках.
Младенец месяц-скобочка
днём где-то сладко спит.
Зевает в небе облачко.
У кошки сонный вид.
Дома и те все сонные:
спустили уши крыш.
А ты неугомонная
пока ещё не спишь.
Твердил себе: “Смотри, построже будь.”
Но быстро мой запас иссяк:
сердито строил рожи я —
ты, в вызов, улыбалася.
Ну, до чего ж похожие:
по складу лба в меня ты вся!
Такая же упрямица.
Но это не беда.
Есть между нами разница:
я стар, ты молода.
Тебе ж всего полгодика.
А я? — Прошедший век.
И правильный ты, вроде как,
взяла на жизнь разбег.
Лети свободной гусонькой
в стихии голубой
к теплу и свету! Курс такой
укажет пусть любовь!
Пусть солнышко прокатится
по небу в радость дня!
Усни, моя проказница.
Ослушница моя!
В такт мелодии качало воздух августа.
Небо благостно.
День далью голубой.
В созвучности такой
влюблённые трубач с трубой
по меркам изобилия,
пополам, тепло своё делили.
Любовь. Свингует на ветру труба.
Любовь. Свобода сердцу. Кровь к губам.
Тепло в любви сегодня им.
Гармония.
Но тепло, в остатке, лето наспех сбросило
нищей осени
с последнею грозой.
День в сером. И настрой
мелодии совсем другой.
И вот-вот половинки
разнесёт на первые снежинки.
Любовь. Играет зябкий блюз труба.
Любовь. — Давно жизнь на неё скупа:
её, как и тепло, друзьям
делить нельзя.
