Пушистым озорным кристалликом
спустилась на щеку снежинка:
мол, радуйся, зима спешит к вам.
Как-будто жизнь теплей зимой…
А миг спустя она расстаяла,
оставив чистоту и нежность.
Но капелькой живой, надеждой…
стекает по щеке слезой.

И вот уже пурга волшебница,
постелью белой совращая,
любовь свою мне обещает.
Но я не верю в чудеса.
Ничто в моей душе не теплится.
Продрогший измождённый грешник.
Бреду без цели, но надежду
несу… ледышкой на усах.

На улочках соседних (но не далее)
эту пару каждый вечер наблюдаю я:
блюдя привычный этикет,
дистанцию в пределах
(маршрут и власть в её руке),
его душа и тело
покорно семенят на поводке.

Невзрачный, но заботливо ухоженный
он команды понимает. Но несложные.
Хозяйке стоит рот открыть,
он сразу с ней согласен.
А уж лизнуть иль угодить —
ему желанной сластью:
талант на это у него и прыть.

Он знает, что нельзя, что позволительно.
Ждёт обеда молча он и ждёт соития.
Ему свободой променад —
ошейник не в удушье.
Лишь только знак подаст она,
он весь — глаза и уши.
И взгляд при этом, будто виноват.

Вот так, благодаря судьбе-ошейнику
ни грехов, ни предпосылок к искушению.
Таким не ведомы борьба,
ожог безумства, страсти.
Убережёт таких судьба
от горя и напастей.
Что скажешь? — Жизнь счастливого раба.

Разукрасив за день двор невпопад,
загустила у забора краски осень.
Да так, что на худой сад,
их не хватило вовсе.
И мне такой сюжет
совсем не по душе.
Листопад.

Для искусства краски все хороши.
Но, когда цвета тоски преобладают:
в перспективе — жизнь, как жизнь,
а ближе — не такая.
И это не изъян.
В искусстве жизнь — обман.
Миражи.

Голый сад, в цветной курган листьев сонм —
мне гипнозом неживого колорита.
Унылый затяжной сон.
Там, где судьбы палитра
убога и бледна,
украсит жизнь весна.
До весны!